Имя.txt

Tuesday, 31 October 2006 12:02
lugovskaya: (Default)
Знаменевск был из тех городов, которые не хочется знать. Потому что ты о них уже слишком знаешь. Ну как будто прочитал в газете, что там раз в два месяца толпа убивает девочку с чёрной косой, а оно правда. Девочки стараются как-то от этого убежать, красят волосы в вишнёвый цвет, стригутся налысо - а всё равно находится кто-то, кто не успевает, или забывает, или думает, что так сойдёт. Или даже пусть красится - но вишня будет раздавлена рифлёным колесом на наждаке асфальта. И так всё равно случится. А потом ты приезжаешь, и говоришь с людьми, которые пьют обжигающий кофе из автоматов и заедают слойками с лимоном, и они тебе говорят, что папа вон той девочки не платил налоги, и это очень плохо. И ты киваешь, потому что нельзя же сначала ломать рёбра, а потом откусывать слойку, когда чуть тянется золотистое желе к губам. А потом находится кто-то глупый, как нездешний, и кричит, что нельзя убивать девочек, если их папы не платят налоги, и его, конечно, тоже убивают, но уже в переулке и ночью, по-другому, а потом начинается муть с расследованиями, которые всё равно не приведут ни к чему, кроме статей в газетах, потому что прокурор тоже понимает, что дело не в налогах, но спрашивают с него за налоги. А ты - если не повезло и ты в этом городе - ты всё равно не понимаешь, как же это, не надо ведь убивать девочек - и мутным болотным чувством понимаешь, как это, просто потому что ну какого она с чёрной косой? Зачем она такой выросла, да не выросла ещё, вот и пусть не надо, и в солнечном сплетении судорожно и непразднично, а если накроет с головой, то ты сам пойдёшь убивать того, кто кричит, что налоги не повод, и лезвие поддельно-швейцарского перочинного ножика будет холодить вот тот промежуток между большим и указательным пальцем, потому что муторно, ох как муторно, цвета перегнившего хаки, но в это не выкрасятся девочки, просто не догадаются, и их не спасти.

Не надо было оказываться в Знаменевске, не надо, и знал ты про этот город, но когда дует восточно-восточный ветер, в глаза сыплется пыль из песочных часов на главной площади, и плачешь ты тоже пылью, просыпаешься мелкой струйкой в кольцевую дорогу, не собираешься, не прощаешься, просто катишься, выставив руки впереди себя, вслепую, авось занесёт куда-нибудь прошлогодними листьями, неурочным снегом, потерянной дешёвой серьгой с погнутым замком, авось можно будет переждать, передышать, а там и полегче, и вернёшься. Знакомый врач потом будет говорить длинное и мохнатое, как гусеница, слово «вагабондаж», от слова попахивает детскими книжками про пиратов, и ты чувствуешь, как крюком вагабондажным, и за рёбра, и берут на этот самый, и подвешивают повыше - больно, очень больно, но всё равно пейзаж-то получше будет - это ты так утешаешь тех, кто соболезнует, словно у них похороны украли.

Плохо даже не то, что катишься по ветру всеми ломкими рёбрами наружу, словно колесо обозрения, а что можешь влипнуть, если по дороге город вязкий. Знаменевск как раз из таких, смотреть не на что, а не повезло, просто не повезло. И третью неделю сидеть в ободранных гостиничных стенах, смотреть, как над штукатуркой ехидничают трещины, а по стёклам ползают червяки дождей, спариваются от скуки, бьют друг друга слоистыми хвостами и свиваются неживыми петлями - если и тайнопись, вязь, то не прочитать, только зыбко под веками, словно от долгого сидения перед монитором, а может, выплакал не всю пыль. Если и спуститься в холл, в продавленное кресло под искусственным фикусом - там то же самое будет. Хорошо, пока дожди, хоть игры нет этой, тебе про неё уже рассказали, давно и не здесь, потому что твой однокурсник Серёга писал под это софт, а что такое, всё равно ведь кому-то бы заказали, да и всё ведь тупо, переделка стандартной игры, что почти на каждом компе, ну да, «Сапёр», те же самые тридцать на шестнадцать полей и случайное распределение, только вживую, и там на самом деле мины, и человек выходит - но сам же идёт, и подписку даёт, всегда, а без этого на поле ни-ни, и всегда врач, только не для того, кто на поле, там разве что чёрные полиэтиленовые мешки, а если кому из зрителей плохо станет, они деньги платят, покупатель всегда прав, так что медпункт при стадионе всегда, но вообще-то раза со второго привыкают, это приезжим красно до медленного звона в ушах, а тут что - когда одна мина наконец взрывается, остальные уже безопасны, только горят пластины над ними наглядности для, и какой-нибудь служитель дядя Вася с техником Петровичем быстро собирают по кусочкам неприятные следы ошибки в раззявленный полиэтилен, потом из шланга водой под хорошим напором, везде ж кафель, рябенький такой, так что если где мелочёвка застрянет, неважно, после ещё пройдутся, наверное. Пока перерыв - можно кофе выпить из автоматов, или там чай пакетиковый, а то ещё пирожками торгуют в киосках и с лотка, минут пятнадцать, успеется, ага, вот и слойки с лимонами, кстати. Потом вторая попытка, а если неловкий день, то может и до пяти дойти, впрочем, Серёгин софт пока вроде не сбоил, и техника тоже работает.

Только всё равно когда-нибудь высохнут подоконники, а сразу город не отпустит, это понятно и безнадёжно, и ты пойдёшь на игру, не от желания, а потому что всякий приехавший не может не, это как с корридой в Испании, неважно, что у тебя от вида крови съеденный за завтраком салат выглядывает из горла, любопытствует, а потом проверяет, хорошо ли ему будет в носовых пазухах, здравствуй, гайморит. Но иначе потом, когда-нибудь, на тебя будет смотреть, как на олуха, кто-нибудь, и ты из-за этого нибудя идёшь, переставляешь чугунеющие стопы с цепляющимися за вишнёвый асфальт кроссовками. И больше всего не хочется видеть ту девушку, которая навроде туристская достопримечательность, оно и понятно, Знаменевск не Париж, Нотр-Дама не завезли, а она четвёртый год играет, раз в месяц, всего два дня осталось, развиднеется ведь, как назло.

Про неё ты тоже уже слышал не раз, фотография попадалась даже, там она везде со спины, а лицо закрыто маской, как надо, и наушники, потому что мало ли что кричит стадион, всё равно ведь кто-то да найдётся из желающих практической анатомии навыплеск. Зовут ли её - уже своим именем не зовут, да и было ли оно, да и кому обернётся, а смотрит только на поле, всегда. В баре один попытался про неё что сказать, так и по роже не получил, сам слинял, потому что она - от судьбы, а тут любые шутки хуже мордобоя, опаснее, даже если вроде особо жить и не хочешь. И поэтому рассказывают, да молчат, и осторожничают, хоть всем известно ничего. А ты тогда засиделся до полуночи, а водка входила в тебя, как новосёл в квартиру, открывая двери и сливая воду впустую, а тот, кто сидел напротив, этот хиппи-яппи-гуппи, кто их разберёт, если под пиджаком с заискриванием пластмассовый кислотно-розовый девчоночий браслетик, а рядом часы за столько-я-не-заработал, вот он и говорил, тоже прихлёбывая, а ты слушал, как в первый раз, что она влюбилась в кого-то, да тот её то ли не любил, то ли вовсе помер, и теперь всякий раз в день его рождения, в день, а не в месяц, она выходит играть, и тем, первичным прострелом, который даётся в начале, пытается выбить его имя на свободных клетках - только не с расстояния, хотя на пять раз от трибуны все права имеет, а вот там, уже на поле, каждую плитку гладя-прощаясь. И всякий раз раскрываться они начинают раньше, хоть в имени всего три буквы, это уже тоже всем известно. А игрок она хороший, и волей-неволей приходится играть, и ей везёт, и она выживает, а хочет ли того - кто знает. Может, если откроет когда его имя, то погибнет, наконец - или полюбит её этот самый, потому что сумела-таки позвать, но про это бабы говорят, ясно же, что чушь. А что везёт, понятно, потому что хоть тот её не любит, да имя удачливую любит до того, что колыбельную поёт, в двоичном, само собой, коде.

- Какое имя? - спрашивал ты уже расфокусированно.

Гуппи только качал головой.

- То есть как имя - любит?

- Ну послушай, - он перекатывал рюмку между большим и указательным пальцем, и чуть поёживался от холода, - имя ведь текстовый файл, да?

Ты соглашался, словно считывая из командной строки мелкие чёрно-белые пузыри, всплывающие с клавиатуры.

- То есть отдельная сущность. Самостоятельный элемент мироздания. Вот файл - её любит. А тот парень - нет. Он тоже - сам по себе. Как плитки над минами - может, рванёт, может, нет, пока не прикоснёшься к ней или к соседним - и не узнаешь. Кошки Шрёдингера, тридцать на шестнадцать, почти полтысячи…

Некрупная чёрно-белая кошка умывалась у стойки, и сизо окуренный воздух проходил над ней зыбью. А потом закрывался бар, и ты тяжело вставал с отлипающей искусственной кожи, и придерживался за оштукатуренные стены, и поднимался в номер, стараясь держать голову прямо, и складывался на манер поддельно-швейцарского перочинного ножика, не оружие, игрушка брелочная, и укрывался вытертым до желейной полупрозрачности пледом медленно, и палец соскальзывал с выключателя, и туда, в дождевые извивы за окном, ты думал: пусть меня полюбит хоть кто-то, вот например текстовый файл, потому что хлюпает же болотное хаки, и девочки нерождённые, вишнёвые с чёрными косами, катят по асфальту на роликах, и скверный горячий кофе бьётся где-то в дыхательном горле, так и сходят с ума, а там ведь город такой, весь город, а там та, в маске и наушниках, всё пытается написать имя, и не плачет, на что угодно можно спорить, не плачет, ну как же она так...

Ботаник

Wednesday, 13 September 2006 13:41
lugovskaya: (sava_bien)
- Перевези меня-а-а через Майда-а-н... - самозабвенно мяукал Харон, отталкиваясь от невидимых в дымной воде мелей.

Я морщилась - попадание в ноты лодочник явно считал неоправданной роскошью. Но приходилось терпеть - другого транспорта всё равно не предвиделось, а торчать вечность перед этой маслянистой жидкостью... нет, уж лучше пусть фальшивит. Благо, недалеко.

- За ваши деньги - любой каприз! - провозгласил Харон, ткнув лодку носом в прибрежные камни.

Я вытащила монету. На жёсткой, цвета тёмного ореха ладони копейка смотрелась, как "Макдональдс" среди египетских пирамид. Впрочем, денежка быстро потускнела, подёрнулась рябью и исчезла.

- Подожди здесь, - ворчливо сказала я. - А то ищи тебя потом по всему Аиду нафиг.

- Желание клиента - закон, - ухмыльнулся старик. - Опять же - бизнес...

Я придирчиво осмотрела своё отражение в Лете. Так, вроде всё на месте. Тёмные очки, макияж, свободная одежда, перчатки. И не забыть ещё раз побрызгаться туалетной водой. Не то чтобы это совсем убирало запах тления, но всё-таки.

- Не торопись, - подал голос Харон. - Там ещё солнце, опять конъюктивит схватишь.

Пришлось, хоть и поскрипев зубами, признать, что лодочник прав. И глазам, и коже ультрафиолет ну совсем не показан. Но как же хочется наверх, к воздуху, к живым! Меня ведь там ждут. На самом деле ждут. Остались люди, для кого я не пугало из детских сказок (башкой во Флегетон бы этих грёбаных сказочников!), а - я. Ну, мёртвая - с кем не бывает. На гитаре вот теперь плохо играю, да. И пою хуже. Ну и?

Однако действительно - солнце. Притормозим души и тела прекрасные порывы. Подождём.

- Слушай, Харон, а это только я туда-обратно мотаюсь? Что-то других не видала...

Лодочник кивнул, не прекращая выковыривать из зуба что-то явно интересное.

- А чего так? Или только у меня шило в филее - на поверхность посмотреть?

Харон отвлёкся от стоматологических изысканий и соизволил поглядеть в мою сторону - с профессиональной улыбкой психиатра.

- Даже в лучшем случае им, - кивок на другой берег, - дают с собой одну монетку. Сиречь билет в один конец. Это тебе друзья половину швейцарского банка понапихивали - образованные, помнят...

Я тихо всхрюкнула, вспомнив этот "швейцарский банк". Скорее я себя тогда ощущала фонтаном в курортном городе. Но - да, монеток там было сильно больше одной.

- ...Вот пришедшие тут и не маячат, чего уж - обычно перебираются через брод ниже по течению, да и к Елисейским сразу попадают. А оттуда, сама видела, уйти не особо охота. Я-то туда вообще ни ногой - вот уж ничего не забыл...

Я кивнула. Антрацитового отлива маки и свинцово-жёлтый безвременник на Полях завораживали сладким, тяжёлым, змеино вкрадчивым запахом, так что более всего хотелось лечь и уснуть, обняв крохкую землю. Кто так и делал - быстро истаивал: чернозём впитывал всё, в чём был хоть намёк на воду, в том числе и остатки нашей жизни. Да и сколько её - пара волн, пара искр, капли на дне разбитого кувшина.

Но были и другие - не поведшиеся на посмертный морок.

- Харон, а если я им денег принесу - смогут выйти?

Лодочник удивлённо приподнял брови, что-то прикинул.

- А Хаос его знает, - честно ответил он. - Раньше не было, но попробовать можно. То есть я-то, - ехидно сощурился, - не возражаю... Давай уже, солнце село.

Крутые, грубо вырубленные в скале ступени. Смогу ли подниматься по ним, когда от тела останется лишь скелет? Канатную дорогу бы соорудить, хоть простейшую - надо с кем-то из техников поговорить. И, кстати, о том, как закреплять кости, тоже. Хотя пока плоть держится, хорошая это была идея с дубильными веществами.

Поверхность. Остаточные полосы заката ещё на небе, и сквозь тёмные очки на них даже можно... хоть чуть-чуть... Хотя больно, конечно.

Дальше - путь по теням. Мало ли олухов, насмотревшихся ужастиков, - а на мне, случись что, повреждения почти не заживают. Это неумиравшие могут себе позволить такой шик, как драка, а я буду беречься, ну их.

Двор, подъезд, лифт, звонок. Уф!

- Всех приветствую, господа!

- Привет, Танюш! Ну, что нового?

С гордостью достаю флешку - фотоаппарат туда протащить удалось, а аккумуляторы перед Цербером сходят за амулеты.

- Вроде на этот раз неплохо получилось. Всё на раздел "Флора Елисейских полей", надо сейчас отбирать, что смотрибельней. Ну что, садимся отрабатывать аванс?
lugovskaya: (sava_bien)
1.
- Любимая, жестокосердная, дай же хоть прядь волос твоих - сохраню их, поцелуями покрою, на груди хранить буду... Не отказывай же мне, прекрасная, хоть волос твой дай...
- Хорошо, будь по-твоему.

2.
- И познаете добро и зло, да и вообще чему-нибудь научитесь, лоботрясы, учебников в глаза не видевшие...
- И чего он втирает?
- А, как обычно, мойте руки перед едой.
- Ага, жрать хочется. Кинь яблочко, плиз...

3.
- Кто сюда притащил эту герпетологическую фауну? Джеральд, опять ты, несносный мальчишка? На Корфу, жывотное!

4.
- А чё Фигаро, чё Фигаро? Сказали отрезать - я и отрезал. А как её зовут, Цианея или Корнерот - это уже не моё дело!

5.
- Слышшшь, Гиппократ, налей ещщщщё... Вкусссно... Как ты говоришшшь, называетссся? Кю-га-со и а-ня-нясссс?..
lugovskaya: (Default)
(да, сны идут в хронологическом беспорядке - просто записываю то, что забывать жалко)

Давний сон, повторялся несколько раз с вариациями.

---
Иду вместе с ещё одним человеком. Он - высокого роста, раза в полтора выше, чем в реальной жизни. Вокруг нас - постоянно меняющийся пейзаж.

Плодовый сад - несколько заброшенный, отцветающий, ранне-осенний. Отчасти на ровной почве, отчасти - на уступах, он поднимается вверх. Ветви многих деревьев наклонены - и большой урожай, и просто от старости. Молодых растений тут мало, а те, что есть - очевидная самосейка. На ветвях висит серебряная паутина, проблёскивающая, когда идёшь мимо. Очень жаль рвать её, но иначе по некоторым дорожкам не пройти. Пауки-умельцы укоризненно смотрят вслед - ради забавы разрываем дело их жизни - и за нашими спинами продолжают залатывать порванное новым кружевом. Над головой - закатное небо. Очень тихо.

Дальше мы идём по радуге. Край радуги истаивает, огромная распахнутая высота под ногами. Каждый цвет - лезвия. Идти очень остро, звонко, холодно. Красота, боль и опасность сплавились воедино, и захлёстывают волнами - хочется кричать, но словно что-то пережимает горло. Надо пройти по всему этому - несусветной длины - мосту, не покачнувшись, не сорвавшись в пустоту приближающейся тверди. Движемся по лезвиям - и добавляем краски одной из полос. Она пульсирует под ногами, вокруг становится теплее. На всё небо начинает слышаться стук сердца.

Самый страшный этап - как это ни смешно, просто перейти большую лужу. Но это не совсем лужа. И даже не совсем кровь. Под прозрачной гладкой поверхностью (ледок, который вот-вот треснет), в крови - обращённые вверх в безмолвном крике лица. Живые, всё ещё живые, запрокинутые, заломленные. Я стою перед лужей, знаю, что перейти необходимо - и не могу сделать шагу, не могу наступить - на них. Я не знаю, что с ними, какую муку они сейчас терпят, о чём стараются докричаться - но знаю, что помочь нельзя, они в крови, как в янтаре. И встать на них, добавить боли, пусть кроху - немыслимо.

Человек берёт меня на руки и переносит через лужу.

Наконец мы добираемся до моря. Волны - тоже из крови, и над морем закат. Вот линия прибоя, мы идём дальше. Несколько шагов по поверхности моря - а далее я продолжаю идти, я могу оставаться на поверхности, а мой спутник проваливается. Он спокоен, он как будто продолжает движение, но на самом деле - и я это понимаю - просто подталкивает меня, чтобы не испугалась. Когда он скрывается из виду, я остаюсь одна посреди багрово-алых волн. Иду в закат...

До того:
http://lugovskaya.livejournal.com/629387.html - Сны. Окно второе.
http://lugovskaya.livejournal.com/626387.html - Сны. Окно первое.
lugovskaya: (Default)
(опять про "после драки - ку", хотя эти два сна разделяет изрядный промежуток времени)
-----

Дело происходит в Питере, похоже, что в районе Большого проспекта на Васильевском острове. Сон снова-таки начался раньше, чем запомнился, и из предыдущего в памяти осталось то, что я ввязалась в драку за одного моего друга - Т. С ним всё в результате нормально, а вот со мной - не очень. Ранение в область лёгких, пневмоторакс, и в общем понятно, что клей для моих ласт не только заготовлен, но и даже уже кисточку окунули.

Вокруг стоят мои питерские друзья - Л., Т., Д.. Жить хочется совершенно несусветно, я тянусь к ним, пытаюсь это сказать. Они тоже не стоят столбами, но что и как в деталях - понятно уже не очень. Сознание делает на некоторое время "брык". Темнота.

Прихожу в себя. Сам факт этого очень радует. Вокруг по-прежнему друзья. Впереди Л., выглядит несколько смущённым и отчего-то виноватым.

- Понимаешь, Танда, - говорит Л., - ты тут уже совсем умирала... и мы тебя вытащили...

- Так это же прекрасно! - радуюсь я. - Спасибо!!!

- Да... - чуть тянет Л., потом, решившись, машет рукой. - Но дело в том, что совсем вчистую - не получилось. Наших сил не хватило. Единственное, что можно было сделать - взять силы у Города.

- И что? Я ведь жива?

Л. кивает.

- Да. Но только в пределах Питера.

Мир, который привычно включал в себя пространства от Парижа до Одессы - и это только из изведанных, а есть ведь ещё всякие Амазонки с озёрами Чад и прочие Новые Зеландии - стремительно сужается, до звона в ушах.

- То есть?

- Выйдешь за границы - Город больше не сможет поддерживать тебя...

- А какие границы? - несколько машинально интересуюсь я.

Л. разводит руками:

- По Обводному... а вообще точно не знаю. Я бы экспериментировать не стал...

Понимаю, что тоже не стану. Не хочу. Это же не сказочные расклады, где можно найти щель в заборе и ускользнуть, сославшись на нечёткость определения вершков и корешков. Тут - проще.

Оглядываюсь вокруг. Вот он - мир, в котором мне жить, теперь уже навсегда. Змеиться по трещинам на фасадах, отражаться в витринах и лужах, прорастать в садах и на балконах, струиться между гранитными набережными, листать забытую на скамейке книгу.

Я всматриваюсь в ближайший дом. Он серый - но начинает медленно идти радужными разводами (так бывает, когда сквозь ресницы - на солнце). Достаточно лишь перевести взгляд и чуть задержать его - оказывается, что все краски мира переливаются под невзрачной каменной ли, асфальтовой шкуркой.

Над окном каменная сова. Она вдруг топорщится и наклоняет голову - жёлто, насмешливо: "Ну что, дошло наконец?".

- Ты не обижаешься на нас? - спрашивает откуда-то, словно издалека, Л.

Удивляюсь:

- Конечно, нет, что ты! Огромное, немереное вам спасибо, люди! Л., ты что, действительно думал, что между "жить в Питере" и "валяться на кладбище" я могу выбрать второе?!

- Ты будешь долго жить, - это уже Д., до того молчавший. - Очень долго.

Мир сияет вокруг - калейдоскопно, небыстро, шелковисто.

И ветка на дереве не шевелится, когда я касаюсь её.

До того:
http://lugovskaya.livejournal.com/626387.html - Сны. Окно первое.

Способ

Monday, 31 July 2006 22:01
lugovskaya: (sava_bien)
- И я, типа, умерла? Ваще? Насовсем? Вот так-таки ласты и склеила? - поинтересовалась девочка.

Костлявая фигура с косой за плечами кивнула.

- Ну чё за говно... - огорчилась девочка.

- Да, неприятное положение, - согласилась фигура.

Девочка некоторое время осознавала происшедшее молча. Потом возобновила разговор:

- И чё теперь? Всё?

Фигура пожала плечами.

- И ни одна падла не попыталась отсюда свалить?

- Многие пытались.

- И?

Тот же неопределённый жест. Девочка ещё на некоторое время задумалась.

- Так. Угу. Спрошу иначе: это по-любому конец базара, и торчать здесь светит от забора и до вечера, или как-то всё же можно слить воду?

Фигура флегматично оглянулась, потом чуть приблизилась:

- Ну, есть один способ...

* * *

- Мариша! Маришенька! Вставай, школу проспишь!

Девочка недовольно потянулась. Открыла глаза. Из кухни пахло подгоревшими гренками.

"Обидно, что беседа прервалась. Так, значит, способа и не узнаю. А ведь в следующий раз может и не такой разговорчивый попасться. Да, неприятное положение...".
lugovskaya: (Default)
(в какой-то момент стало жалко своих снов - слишком они развесистые, чтобы просто взять и забыть. Попробую выложить кое-что - может, получится любопытно. Фрейдистов всё равно не боюсь :) )

------------
Давай я расскажу тебе сон. Сейчас, пока не ушло тепло из голоса. Пока не застоялась льдистая вода в глазах. Пока весна на переломе в лето и всё ещё будет. Бутылка старого вина переходит из рук в руки, вздрагивая от прикосновений. Чернокудрая покупательница наклоняет голову и торговка деревянными украшениями помогает надеть бусы, убирает выбившийся локон: "У вас прекрасная шелковистая кожа, смотритесь очень эффектно. Из какого дерева? Это тёрн". Ветер гонит сухой лист, но ему сейчас не время, ему никогда не время.

Так вот, сон. Начался он раньше, чем запомнился, и от предыдущего осталось лишь то, что я дралась (ох, узнаю твоё раздражение, пусть припомаженное юмором - но да, иногда, сейчас очень редко, а доходило и до проникновенных бесед в детской комнате милиции, объясняли, что так делать плохо - с тех пор и не дошло, ага). Драка была на редкость неприятной, с какими-то фашиками (морщины на лбу разглаживаются - да, ребятки там и вправду гнусь мелкокрапчатая, да и сон совсем не об этом). Не расскажу в деталях, что именно происходило - но идти после этого на контакт с любыми госструктурами без особой необходимости не хочется. А придётся ли - вопрос философский, потому как кажется, что в процессе мне-таки досталось. В спину заточкой. Очень на то похоже. В теле ещё адреналиновый морок, и позарез нужен кто-то, кто бы мог посмотреть, всерьёз мне попортили шкурку или просто царапины на несколько "бля", когда будут промывать спиртом. Самой никак - даже если я разденусь догола посреди Пресни, голову на 180 градусов всё одно не повернуть, не сова.

Добираюсь до тебя. Идти - пустяки кромешные, пара кварталов, но позвоночником чую, что оставляю за собой густые красные следы. Пытаюсь передавить футболкой ниже кровящего - нет, всё равно промокает, похоже, придётся звонить в "скорую", пусть меня потом лучше слушают двенадцать, чем несут шесть, но ты посмотри на всякий случай.

Открываешь дверь. Сжато объясняю ситуацию, ещё пытаюсь шутить насчёт стриптиза, но плоско, как под асфальтовым катком. Неуклюже выпрастываюсь из липко топорщащихся тряпок. Ты - один-единственный взгляд - не тратя цветов красноречия, берёшься за телефон. Из разговора понятно, что ткнули меня четырежды. Как-то очень некстати вспоминается, что в Японии 4 - число смерти.

Боль возвращается толчками, волнами. Чувствую, что кусок заточки во мне застрял и ложиться никак нельзя - пробьёт сердце. Цепляясь двумя руками за спинку стула, сажусь на пятки (приходилось подолгу так сидеть на таэквондо, не люблю, всё затекает - но тут не до комфорта). Рядом крутится кошка - умница, она понимает, что происходит неправильное, пытается приластиться, тыкается в колени, поднимает морду: "Ну чем, чем помочь?". А мне несусветно стыдно, что заляпала кровью пол, и страшно до одури - что кошка некстати слизнёт кровь. Сейчас эта кровь - яд, хоть смазывай стрелы. Говори со мной, пожалуйста, хоть о чём - потому что никак нельзя отключаться, упаду - и остановится сердце, а так хочется жить, боль моя, как же хочется жить...

Твои сказки наполовину уходят в песок сознания, что-то ухитряюсь ухватить, вымученно отвечаю. Время стекает на старый паркет и медленно сворачивается. Время венозное, с полчаса ещё есть.

Приезжает "скорая": врач-прибалт, с характерной речью и кинематографично-варяжской внешностью, и сестричка Катя, сторожкая, большеглазая. Сжимаю зубы, беру инициативу на себя, объясняю Рихарду, как именно оперировать (чтоб я в реальной жизни так медицину знала, левая нижняя четверть лёгких, мда...). Сколько длится операция, не знаю, вижу испуганные тёмные глаза Кати, вокруг кровь, чёрт, её стало ещё больше, и кошка, кошка, ну убери же ты её, возьми на руки, успокой! Нельзя молчать, нельзя упустить пульс между висками. Читаю тебе Галича, балладу за балладой. Голос совсем чужой.

Звяканье инструментов. Рихард заканчивает работу, чуть поворачивает голову - и видит невскрытую ампулу с обезболивающим. Придушенно интересуется:

- Я что, не ввёл вам наркоз?

Вспоминаю пошагово инструкции. Да, про наркоз ни слова не было. Киваю.

- Да меня ж за это...

Успокаиваю: Рихард, вы всё сделали прекрасно. Чистая правда, кстати.

Ещё держусь вертикально. Ещё могу говорить.

Рихард прячет неожиданную улыбку:

- Позволите предложить вам руку и сердце?

(ох как ты дёргаешься сразу же, да, это игра, к которой ты и сам близко не подойдёшь, и за других ком подкатывает к горлу - как у клаустрофоба, когда он видит людей, входящих в лифт. Не беспокойся, стены не придвинутся вплотную к телам, по-удавьи выжимая воздух. Рихард останется невредим, он другой - да и я живу не о том)

- Позволю. Если вы как врач объясните, зачем мне три руки и два сердца.

Смеётся - примерно такого ответа и ожидал. Сестричка, стоящая в дверном проёме, незаметно выдыхает, отворачивается.

- Хорошо. Тогда подарю вам кое-что поинтереснее.

И читает четверостишие из "Возвращения на Итаку". Неизвестное мне, хоть песня - из любимейших.

- Это первая редакция, черновики, - поясняет Рихард.

И уходит.

И уходит сон.

Мы пьём чай ("что за ужасы тебе снятся, не хочешь ли поговорить с психологом?"), кошка уютно устроилась в ногах, свежевымытый паркет чуть влажен ("ты никогда не вспомнишь этого четверостишия - обидно, но такое исчезает с пробуждением"), а в окно стучатся зелёные ветки, ветер, ещё по-весеннему сияющий ветер, и только - чешуйка ржавчины, оставшаяся где-то между рёбрами - один горько-обидный вопрос: ну почему же кровь моя обратилась ядом?

Profile

lugovskaya: (Default)
Танда Третьей планеты

October 2017

M T W T F S S
      1
2345678
91011 12131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Expand Cut Tags

No cut tags

Style Credit